На главную
4. Ее цветы жизни и смерти Д.В.Трубин
Жила-была одна очень хорошая, добрая женщина. Живая, умная, красивая, кровь с молоком. Характер у нее был чистый, открытый, общительный, и отличалась она особой непосредственностью. Была совсем безхитростной. Могла запросто огорошить, только-что познакомившись, совсем неожиданным вопросом. Например: « А сколько у вас детей, а когда думаете следующего заводить?»…. Или принесут гости какой-нибудь гостинец, а она посмотрит и скажет: «У-у, сплошная химия, яд!» Собеседники на первых порах может и бывали огорошены, но зато далее общение происходило в более непринужденной, доверительной обстановке. Часто она бывала душой компании, легко снимала напряжение первых минут встречи, когда первая рюмка еще не налита и собравшиеся не знают о чем говорить. Могла «разговорить» смущавшихся, осадить зазнавшихся.
Сама она была хозяйкой приветливой и хлебосольной. Ее дом, всегда прибранный и ухоженный, был открыт для друзей и знакомых и днем, и ночью. Муж и дети могли привести в него любого своего товарища, а то и компанию. Все они встречались с ее радушием. При этом всегда на столе появлялся хороший чай и что-нибудь вкусненькое к чаю, а если было надо, то и рюмочки с доброй закуской. Однажды даже бездомный бродяга, страшный и грязный, который вознамерился переночевать в рождественскую ночь на их лестничной площадке, получил большую кружку горячего крепкого чаю и здоровущий ломоть хлеба с колбасой.
Даже в роддоме, когда появился второй ребенок, вся палата, пять молодых мамаш, скучковалась около ее, и потом долгие годы отмечали тот день то у нее дома, то на даче. Не каждый даже понимал такое уточнение: «Ну какая Света! Та, что из роддомовской палаты! Помнишь?»
Дети ее, сын и дочь, выросли в тепле, заботе и ласке. Стали хорошими, серьезными людьми. Самостоятельно обустроили свои дома и часто навещали мать.
И все бы у нее было хорошо, но вот только с мужем ей не очень повезло. Нет! Он, конечно, не был отпетым мерзавцем, а скорее даже наоборот. Порядочный, добрый, заботливый, почти непьющий. Многие подружки даже завидовали. Но не уделял этот важный для нее человек ей достаточно внимания! Он всегда был во власти своих проблем: то какой-то суперважный отчет, то встреча с высокопоставленными персонами, то диссертация, то презентация, то поездка на международный симпозиум и ответственное выступление, от которого зависит судьба ну хоть не всей страны, то уж региона – точно. С годами он преуспел по службе, и важность его пустяковых забот повышалась: сначала от масштаба маленькой организации, потом до масштаба региона или может даже отрасли, по крайней мере – так ему казалось. Человек он был очень ответственный, и поэтому каждой проблеме отдавался со всеми потрохами.
Сначала она живо сопереживала ему, как могла помогала, короче, жила его заботами. Хотя и чувство досады имело место, она ведь по умственным способностям была не хуже его, и диплом у нее был куда, как «красней». Могла бы и сама стать хоть видным ученым, хоть депутатом или крупным руководителем. Потом чувство сопереживания и досады притупилось. Да и он стал меньше заносить с работы «пыль служебных забот», но на достаточную для женского счастья порцию супружеского тепла и заботы его души постоянно не хватало. Все годы совместной жизни присутствовала какая-то «чуждинка», как червоточина.
То ли из-за недостатка мужниного внимания, то ли по другой причине привязалась к нашей женщине страшная и тяжелая болезнь. Врачи решительными хирургическими действиями пресекли ее смертельное развитие, но полностью уничтожить ту злую хворь по всем закоулкам тела они конечно не смогли. Она затаилась на время и стала ждать подходящего момента, продолжая исподволь точить ее организм мелкими сопутствующими болячками-последствиями. То слабость и вялость охватывала тело, то тягостные боли пронизывали суставы и мышцы, то головокружение и тревожное сердцебиение заставляли остановиться и лечь. Пришлось раньше времени уйти на пенсию по инвалидности. Женщина высохла и сгорбилась, нарушились координация и живость движений, ослабели руки и ноги. Стала, как старушка восьмидесяти лет. Только в глазах сохранилась живинка молодости, да лицо не поддалось старческим морщинкам.
Конечно, она стала стесняться такого своего физического состояния. Сузила круг общения, стала избегать встреч со старыми друзьями и хорошими знакомыми, уединилась в домашнем окружении.
Лучше всего она чувствовала себя на даче, где больше всего ощущалось благотворное воздействие живой природы, свободной от человеческих пересудов. Ни птички, которые там кругом гомонились, ни цветы, ни овощи, ни береза, росшая посредине участка, ни даже комары с мухами и родная кошка ни разу не осудили: «Смотрите! Какая старая и больная!» Наоборот, все они выражали ей благодарность за ее слабенький, но настойчивый труд. За полив, за прополку, за рыхление почвы, за поставленную вовремя подпорку, за отваренную рыбешку и молочко. И за эту их немую благодарность она убивалась с утра и до позднего вечера так, что не могла потом шевельнуть ни ногой, ни рукой.
Особые отношения у нее складывались с цветами. Она свято верила тому великому, который сказал, что красота спасет мир. «Неужели, - думала она, - красота этих чудных цветочков не спасет меня от этой страшной болезни?» И взрастив очередные бутончики, она подолгу вглядывалась в их лепестки, впитывала гармонию их цвета и симметрию форм, вдыхала тонкие ароматы, осторожно прикасалась к стеблям, старалась уловить незримые переплетения животворных биополей, излучаемых соцветиями. По законам физики не могут глаза и мозг проводить какую-то бы ни было материальную целебную субстанцию в организм для борьбы с болезнью, но она пила глазами красоту, и нечто доброе и полезное втекало от цветов в ее душу и распространялось по телу. А дальше проникало во все уголки организма, как будто находило очажки болезнетворного начала, обволакивало их защитным экраном, растворяло их. И самочувствие улучшалось.
Наша женщина настойчиво подбирала разные виды цветочных растений и занимала ими все свободные клочки земли. При этом старалась выстроить временной ряд цветения, чтобы они благоухали как можно дольше, от первого ранневесеннего денька до самого последнего осеннего. Для этого она обменивалась рассадой с соседками и не жалела денег на цветочных базарах.
Первыми в ее временном ряду, конечно же, были крокусы. Они смешные такие. Как будто в них будильник какой. На верху еще зима, только проталинка первая, а их луковкам в земле как будто кто скомандовал: «Расти!» И прямо сквозь талый снег уже вылезли всходы и листочки выкинули. А только солнце пригреет, раскрывают чудесные нежно-голубые цветки с нежно-белым и желтеньким внутри.
Крокусы очень полезны для пробуждения от зимней спячки и от «цветочного авитаминоза». Употреблять их нужно глазами и в неограниченном количестве. Берешь скамеечку, садишься напротив и долго-долго вглядываешься в их лепестки, тычинки и пестик. При этом нужно обращать внимание на чистоту цвета их лепестков, который переходит от густо-голубого на конце лепестка до абсолютно белого в центре. Эта голубизна настолько чистая, что даже известная финская фирма «Тикурилла», которая производит лучшие краски, не может добиться такой чистоты. Не говоря уже о глянцевых журналах или, допустим, германских обоях. Только на живом цветке можно видеть такой натуральный этот цвет радуги. (Ну, может быть еще и на самой радуге он присутствует, но я не знаю, потому что мне не удавалось подойти близко к радуге, а издалека – зрение слабовато стало)
Не ограничиваясь голубыми крокусами, наша цветочница развела еще белые, желтые и темно-синие, да добавила к ним простые лесные первоцветы: подснежники, пролески, неизвестные колокольчики нежно-кремового цвета. Хотя все они более мелкие и быстро отцветающие, но вместе с крокусами они обеспечивали первую весеннюю процедуру цветотерапии. Ранней весной кругом грязные сугробы, лужи, черная земля, а у нее на участке уже буйство цветов, излучающих радость. А радость – это лучшее лекарство от всех болезней. Она сильнее всяких пилюль, микстур, мазей и инъекций вместе взятых. Если рад человек, он и здоров будет.
После этих первоцветов участок у нее заполоняло сообщество примул. Особенно преуспевала простая желтенькая примула. Она как сорняк, распространяется самостоятельно и даже там, где ее не просят. Нашей цветочнице даже приходилось сдерживать ее, просто выдергивать лишние кустики и раздавать знакомым или отправлять в компост. Но эта неприхотливая примулка, такая кудреватая и веселая, наполняла душу женщины бодростью и энергией, проповедовала торжество жизни и очень поддерживала ее в нелегкий весенний период.
Потом солидно расцветали иноземные нарциссы и тюльпаны. Они старались возвыситься над местной цветочной мелочью, высокомерно покачивали своими головками на высоких стеблях, кичились друг перед другом мелкими морфологическими особенностями строения цветков, но также радовали ее нежными цветами окраски своих лепестков.
Ну а потом было еще много других цветов, разных по цвету, форме и содержанию, и все они пели хором гимн жизни. Их красота сливалась в какой-то неощутимый руками бальзам, который лечил душу и тело.
Особенно ее радовал красный мак, который неспешно выталкивал из крупного бутона свои широкие, скомканные донельзя, как простыни в стиральной машине, ярко красные лепестки и бессовестно обнажал свои черные тычинки и пестики сладострастным шмелям на встречу. Казалось, эти смятые лепестки придется разглаживать утюгом, ан нет – высвободились из чашелистиков и разгладились сами и затрепетали даже на самом легком ветерке. Ну уж больно они тоненькие! Из них, наверно, дюймовочка шила наряды? Женщина по долгу смотрела на него, и чувствовала, что его красота проникает до самых пяток.
Примерно в это же время самоуверенно выкидывал свои грациозные шишки люпин. Как будто говорил: «Можете не расточать комплиментов! Я сам знаю, что красив и идеален. Можете любоваться мною сколько угодно, мне не жалко!»
Не отставали от цветочных растений деревья и кустарники. Однажды первый раз зацвела яблонька – как будто белое облачко опустилось на дерево и озарило все вокруг. И шиповник, бедный родственник шикарной розы, и черемуха, и рябина, и сирень, вплетали свои партии в ту цветочную какофонию раннего лета. 28 июня зацветала калина Бульдинеш. Будто кто-то ночью вывешивал на ней идеально круглые и ровные белые и пушистые шарики.
Вместе с культурными растениями распускались и дикорастущие цветы. Хозяйка была хоть и строгой по отношению к сорнякам, но терпела некоторых цветочных подлиз. Ну как выдрать одуванчик, когда он выкинет такой пронзительно желтый цветок, что даже прищуриться хочется, как на солнце. А незабудки?! Они пугливо жмутся по бороздам, как будто просят: «Можно, мы тут немножко поцветем?» А получив согласие, вывешивают на своих стебльках миллионы самых маленьких и самых простых цветков. Но если посмотреть по ближе каждый – до чего же он идеальный в своей простоте. Ну а балаболки – купальницы с соседнего луга, те вообще были зачислены хозяйкой в цветочный штат за их грациозные желтые головки. Наоборот, некоторые культурные цветы дичали и расползались по укромным местам, как беспризорники. То ландыш, копаный-перекопаный, вылезет из-под бани и распространит свой лечебный дух, то фиалки там и сям разулыбаются. И все они стараются попасти на глаза и заронить в душу свою крупинку радости.
Даже картошка в июле спешила порадовать свою хозяйку своими скромными, но милыми цветочками. Эти цветы ее бабушка вышивала на наволочках.
Одни цветы отцветали, но за ним расцветали другие. Ближе к осени распускалась коллекция лилий с их изощренными формами цветочной грации и широчайшей гаммой цвета. Эти цветы понимали, что зрители уже пресытились любованием, и надо их удивить чем-то особенным.
Завершали цветочный сезон опят же крокусы, но не те – весенние, а особый вид, поздний или как по простому их величают – безвременники. Их время, когда уже все отцвело и пожухло, и природа смиренно приготовилась принять на свои плечи зимний снег. И тут эти отчаянные головушки смело вылезают из земли и раскрывают свои голубые булавовидные цветы, чтобы хозяевам последний раз перед долгой зимой наглядеться на прекрасное.
Вот так несколько лет все эти цветы вливали свою грацию и чистый цвет в ее очи, и с ними вливалась сила, и болезнь отступала.
Но в тот год было совсем плохое лето. Небо постоянно было задернуто рванью облаков, и солнце редко светило в открытую. Жарких деньков, когда все цветы просто благоухают из себя, было всего-то пять или шесть. Часто шли дожди, и некоторые грядки превратились в болото. Цветы цвели вяло, некоторые вообще не захотели распускаться или не прижились. Соответственно и той целебной энергетики от них досталось женщине в тот год мало. И болезнь взяла свое. Злые метастазы разрушили ослабевший цветочный экран защиты, прорвались к здоровым тканям и стали быстро разрушать их. Бедняжка таяла на глазах. Ни врачи, ни близкие уже не смогли ни чего поделать.
Она умерла осенью на руках близких, не дожив несколько дней до безвременников. А те и сами хоть и вылезли из земли, но распускаться не стали.
На похороны пришло много народа. Друзья, родственники, товарищи по работе, бывшие однокурсники, соседи по даче и по дому, даже друзья мужа и детей и девушки из роддомовской палаты. Принесли много цветов и украсили ими могилу. Получилась, как клумба.
Цветы были всякие и живые, и искусственные. Из живых было больше импортных, равнодушных к событию, но красивых. Было много и ее родных цветов, с ее участка или с соседних: дельфиниумы, астры, ромашки, золотые шары, бархатцы, скромные петуньи, которые, глядя на скорбящих людей, тоже вроде как загрустили и сразу повяли. Все они и даже искусственные из пластмассы создали над могилой незримый шатер скорбной красоты и грации, который накрыл ее последнее пристанище до весны. Только от кого теперь оберегать?
Душа ее витала над собравшимися у могилы и недоумевала – зачем ее так рано разлучила с телом судьба. А судьба, всегда такая правильная, равнодушно молчала где-то в своих судьбоносных инстанциях. У нее на все один ответ – так надо. Конечно, ее тело, уже глубоко закопанное в холодную землю, было слабенькое, убогое и все больное. Но ведь все у них, у тела и души, когда они были вместе, все так ладно получалось: и домашний очаг, и семейное счастье, и цветочный мир на дачном участке, и радушие хорошим людям. И вдруг все кончилось разом. Недоумевала бедная душа.
Когда все разошлись, душа скорбно опустилась на могильную клумбу и по капельке вселилась в каждый цветок.