На главную
5. Последняя банка тушенки
Степан по национальности ненец-долган, родом из Большеземельской тундры. В тот сезон он в очередной раз подрядился на полевые работы в лесоустроительную экспедицию прочищать и прорубать в Каргопольских лесах просеки, заменять на их пересечениях обветшалые столбики на новые, делать промеры. Работа хоть и тяжелая, но привычная, шесть сезонов он уже отпахал с лесоустроителями. А главное, можно работать одному, без обузы, которую создает напарник или бригада. Степан вообще-то не бирюк-одиночка, а даже наоборот, общительный мужик, но в лесу предпочитает жить и работать водиночку. А поговорить он может сам с собой, или деревьями, с грибами, муравьями, даже с котелком или с топором.
По природе своей он дитя тундры, а тундра и тайга всегда рядом, поэтому и лес для него – дом родной.
Непосредственный начальник у него – старый знакомый, инженер-таксатор Валерий Иванов. Он, зная мастерство Степана, выделил ему самые трудные и дальние квартала, аж у границы с Карелией, там где потом Кенозерский Национальный парк образовался.

Вот он уже второй заход ползает в тех пустынных дебрях. Ни одного человека еще не встретил: местным жителям те урочища далеки, у охотников – межсезонье, а лесозаготовители еще не добрались до тех окраин. Протесывает себе Степан просеки по 4-6 километров в день, подновляет их свежими затесками, меняет столбы. В трех кварталах срединные визиры поручено прорубить, в общем, работы выше головы – до половины лета хватит. Ночует под елкой, залезая в брезентовый чехол от спальника. Иногда лесная избушка попадется, тогда под крышей спит.
Все хорошо, вот только с харчами у него в этот раз напряг. Собирался во второй заход небрежно. Да что греха таить – злоупотребил на выходе изрядно. Таксатор Иванов, завозивши его, пьяного в лес, что покидал ему в рюкзак, с тем он и остался на десять дней один-одинешенек. Степан и сам не помнит, как оказался за Лекшмозером на обочине проселка, на последнем километре, до которого можно было проехать на уазике лесничества. Когда проспался под ближайшей елкой, отпоился водицей из придорожной канавы - сделал ревизию в своем рюкзаке. Чаю и сахару кускового оказалось достаточно, макаронов куль полрюкзака занял, хлебца доброго, деревенского четыре буханки, жир какой-то с килограмм в серой бумаге, уже подтаивать начал. Короче, минимальный продуктовый набор спартанца, собравшегося Азию покорять. А вот с тушенкой не есть «хорошо»! Вместо четырех аккуратных баночек по 350 граммов, какие видел Степан у Иванова под кроватью, оказались всего лишь две, но здоровые банки, густо смазанные солидолом и завернутые в газету. Это на бригаду хорошо такую зараз заварить, а одному как растянуть ее на пять дней, когда все время в пути.
Но делать нечего! Пришлось одну сразу открыть. Четверть банки смолол со свежим хлебом и горячим чаем. Понимал, не правильно это – «на голяк» тушенку жрать, но надо было здоровье поправить и силами зарядиться на дальний переход. Потом 17 километров нес ее бережно в руках, боясь, что в рюкзаке она перевернется, и содержимое размажется по всем остальным шмоткам. Придя на место, хорошенько закрыл ее и запрятал под корень ели – в естественный холодильник.
Эту банку Степан ел три дня. Естественно, он только сдабривал тушенкой свои немудрящие похлебки из макаронов и грибов. Когда последние крохи мяса были выскреблены из банки, Степан прополоскал ее крутым кипятком и получившуюся вкусную водицу выпил. Солидол с банки соскреб, завернул в бумажку и спрятал под корень, пока еще не зная зачем. В лесу все пригодиться! Банку тщательно обжег на костре, получился хороший «чифербак». Теперь не надо будет котелок на дневной маршрут таскать и после каждой каши тщательно мыть его перед приготовлением чая. Газету, в которую была завернута банка – сжег, разводя очередной костер.
Последнюю банку тушенки Степан решил поберечь на конец захода. Несколько дней питался одними макаронами с маргарином, запивая их крепким чаем. Готовил их целый котел вечером, иногда приправлял разными травками или грибами, если попадались, утром доедал холодными, запивая горячим чаем. На дневном маршруте раза два-три готовил чиферок, заедал глызу сахара, один раз съедал ломоть хлеба с солью и маргарином, подкопченный на костре.
За эти дни наш работяга прочистил все просеки в двух кварталах, прорубил два новых визира по четыре километра, узеньких и прямых, как стрела, поставил одиннадцать свеженьких столбика, все невеликие, но аккуратные, один к одному. Грани на верхушке столба он тесал с особой тщательностью, получалось, как из-под рубанка. Это был его стиль.
С одной просекой пришлось помучаться. Она потерялась в сырой ручьевине. Вернее, ее не дорубили в прошлое лесоустройство, когда ее направление пошло прямо по лесной речужкой, петляющей в заросшей кустарником логовине. Те прошлые работяги не полезли в чапыжник, а просто бросили ее, обошли препятствие лесом полтора километра до поперечной просеке, а там наугад поставили столб, как будто это конец просеки. Это Степан догадался по своему наитию. Он сделал все, как надо. В конце ускользающей в логовину просеки поставил столб, от него в право прорубился на 200 метров, снова поставил столб и от него по интуиции (у него была великолепная природная ориентация в лесных условиях) задал новое направление, параллельно первоначальному, неудачному. По нему он и прорубил по сухому месту новую просеку до параллели и вывел ее почти к тому ложному столбу. Место выхода закрепил новым столбиком, а старый вывернул из земли и бросил рядом. Теперь таксатор Иванов нанесет этот слом на свои карты, и никто уже не заблудится в этом квартале.
Прикидывал заработок – получалось не так уж плохо. Надо только будет распорядиться деньгами по уму. Прикупить кое-что из одежды, да в конце-концов в баню по нормальному сходить, а то уже месяца три не бывал.
Но вот беда, макароны кончаются быстро. Вроде куль огромный был, а насыпались рыхло. Стал мужик экономить, но брюхо от пустого чифиря завозмущалось. На утро холодных макаронов совсем мало оставаться стало. Только начнешь работу, а голод уже мучает.
Живал Степан помногу дней на одних грибах. Правда, съедать их приходилось килограммов по пять. Ведь не даром говорят, «гриб да огурец – в животе не жилец». Но сейчас был не сезон, грибы попадались редко и малосъедобные. А на прочее съедобное те леса были бедными. В тундре и то легче было бы прожить. Глодал ненец кору с молодых осинок, жевал побеги сосенок, стебли борщевика и черемши в ручьевинах, щипал кислицу на моховых подушках под елками, собирал прошлогоднюю клюкву. Но все это мало помогало. «Так и отощать недолго, однако! – думал мужик. - Придется последнюю банку тушенки открывать». Работы-то еще дней на пять
Следующие просеки вывели Степана на систему красивых озер. Оббежав, их он нашел две избы. Одна была на виду и, как говориться, проходная, то есть ночевали тут часто большими, безалаберными компаниями. Ни чего полезного для нашего лесника в ней не нашлось, за исключением постного масла на дне запылившейся бутылки, да нескольких заплесневелых сухарей. Но Степан и этому обрадовался, ведь хлеб у него уже кончился. А вторая избушка была потайная, в удалении от берега. Тропку к ней осторожный хозяин не натоптал, каждый раз подходя по новому следу. Не каждый и найдет. Только благодаря своему природному чутью он ее обнаружил. Избенка была маленькая, но ладная и опрятная. Там были и посуда, и старые ватники на топчане, и растопка с дровами у печки. Только пожрать ни чего не было.
Но озеро вроде рыбное, и Степан решил устроить себе выходной. Нашел удочки, наживку, плотик. Выплыл на озеро.
Сначала попались два окушка, а потом пошла ловиться незнакомая рыбка, похожая и на харьюзков, и на сижков, все как по стандарту, сантиметров двадцать. Это был знаменитый лекшмозерский ряпус – жирный, сладкий, мечта всех каргополов. Степан наловил их за час целый котелок и вернулся к избе варить уху.
Уха получилась божественно ароматной, хоть и безо всяких приправ. Степан сразу же выпил жидкую часть, а потом долго ел рыбешек. Брал по одной, двумя пальцами нащупывал начало хребта, и придерживая за хвостик, губами снимал зараз обе половинки рыбьего мяска в рот. Оставшаяся голая хребтинка летела в костер. Следующий ряпус, и еще, и еще! Съел все! В животе стало спокойно, туго и благостно. От него в голову потекла сладостная дрема. Но рыбак решил не расслабляться: «Нет! Не след поддаваться кайфу, надо ловить момент и ловить ряпусов!» Он заставил себя подняться и отправился на вторую путину. Так же, как и в первый раз, удачливо наловил второй котелок, так же сварил и съел. А потом еще наловил третью порцию уже про запас.
Теперь можно растянуться на нарах в теплой избушке и подумать «за жизнь». А она у Степана, ой какая не простая! Надо, действительно, браться за ум. Хватит болтаться на сезонных работах. У него же на плечах неплохой «котелок», варит, дай бог каждому. Когда работал у геологов в Приполярном Урале, он быстро освоился, читал мудреные геологические карты и даже стал понимать строение земной коры. Тогда он подружился с инженером геологом Петровым, к которому был приставлен таскать снаряжение, продукты, образцы горных пород, бить шурфы. Петров был большой оригинал. Он был одержим мечтой найти залежи никеля, и целыми вечерами в палатке читал Степану лекции о своих соображениях. Сначала для Степана они были, как китайский язык, а потом он стал понимать суть петровской идеи и сам заразился ею. Уже подумывал поступить заочно в геологоразведочный техникум в Норильске, как советовал ему Петров. Но Петров по случайной неосторожности погиб, и та эпопея закончилась. Степан забрал его записи и абриса в двух толстых тетрадях, которые оказались ни кому не нужными, и несколько лет таскал их за собой в рюкзаке. Потом оставил их в надежных руках и хранил мечту довести дело геолога Петрова до конца, найти в тех местах никель.
Но жизнь распорядилась по иному, занесла его в архангельские таежные края. Валил лес, строил деревянные дома, воздвигал с геодезистами триангуляционные вышки. Побывал в лагере два раза по глупости. Вот теперь в экспедиции, просеки чистит. Тоже работа не хитрая, быстро освоил и это ремесло. Даже в таксационных работах преуспевал: то ли перечет деревьев на пробе сделать, то ли модельное дерево замерять. Бывало, на таксации Валера Иванов уже обессиленный ткнет Степану карандашем в пятнышко на аэрофотоснимке и скажет: «Сбегай-ко сюда, посмотри, чего там растет!» Степан быстренько смотается в межвизирное пространство и докладывает: «Да чепыжник там березовый, высотой метров двенадцать с примесью ели. Редкий и гниловатый. Под пологом голубель, да багула, и чавкает под ногами» А Иванов и доволен, все это запишет своим языком в карточку, и готова таксация!
«Да, надо браться за ум! – думал Степан. - Надо в этот сезон скопить деньженок, купить нормальную куртку и хорошую дорожную сумку и съездить наконец к сестре в Нарян-Мар. Она там работает в бухгалтерии одного оленеводческого хозяйства. Семья, дети, зарабатывает не плохо. Раньше говорила ему: «Возьмешься за ум – я тебе денег дам на машину!» Да у Степана и у самого там где-то счет есть, с тех пор, когда в молодости оленей пас в Большеземельской тундре. Ведь оленеводы свою зарплату не получают каждый месяц. Зачем в тундре деньги? Вот они и копятся на личных счетах где-то в банках.
С такими благостными мыслями в голове и сытым животом, полным деликатесных рыбешек, заснул Степан на мягких фуфайках и проспал чуть не до обеда.
На ряпусах Степан успешно доделал всю работу. У него теперь был постоянный запас этой рыбы: и вареной, и жареной, и подсоленной. Из бересты он соорудил футлярчик, в котором носил на работу по 10-15 рыбешек. Последняя банка тушенки болталась нераскрытой в тощем рюкзаке.
Обратная дорога в деревню к таксатору Иванову заняла целый день. Степан устал страшно, опять проголодался, но последних ряпусов сохранил и подарил начальнику. Тот выдал ему аванс и отправил в общежитие к другим рабочим.
Там шла очередная пьянка. Рабочие в разнобой галдели, кто сколько просек прочистил и какие приключения имел. Пили водку, вино, курили не переставая, ворошили на столе объедки обильной закуси. Некоторые тут же спали.
Степан выставил на стол свою бутылку, буханку хлеба и какие-то банки рыбных консервов. Его приняли, как старого знакомого.
«Тамадил» за столом черный молодой мужик приблатненного вида. Он финкой отрезал от оплывшего шмата сала несколько ломтей, поломал степановскую буханку руками на куски и распечатал бутылку:
- Ну, чего, чукча! С возвращением!
Степан проглотил обидное обращение, выпил водки и стал заедать салом. Блатной тамада не унимался:
- Олешка-то на закусь не принес? Строганинки бы постругать!
Он цапнул степановский рюкзак, встряхнул его, и из него выкатилась та самая последняя банка тушенки.
- Вот это дело! – воскликнул блатной и вознамерился вскрыть ее финкой.
Степан выхватил банку и засунул ее обратно в рюкзак:
- Обойдешься! – зло сказал наглецу. – Эта банка мне в следующем заходе пригодится. Не для этого я в лесу голодовал, осиновую кору грыз, чтобы тушенкой водку заедать, когда другой еды полно. Вон, я же принес консервы, хлеб!
- Ты чо, в натуре! Жлоб, что ли? Клади закусь на стол! – взъелся блатной и вновь схватился за рюкзак, толкая Степана плечом. Того тоже стала охватывать злоба. Он ухватился за рюкзак и уперся обеими ногами, но сил наверно не хватит. Тот был здоровый бугай. Конфликт разгорался не на шутку. Сидевший за столом знакомый Степану работяга попытался утихомирить спорщиков. Он потянул блатного за рукав: «Да будет тебе, Андрюха! Полно же на столе жратвы!», но у того уже налились глаза кровью, а зубы скрежетали. Степан знал лагерные порядки, бывал в тех местах отдаленных, и понимал, что уступать нельзя, иначе пропал! Он напружинился и боднул блатного Андрюху лбом в рыло. Тот отшатнулся, но тут же врезал Степану меж глаз и потянулся за финкой. Но ненец был не робкого десятка. В рюкзаке у него не только банка тушенки, но еще острый топор. И вот он уже у него в руках, и пальцы, которые ловко держат топорище, побелели от решимости. Мужики навалились на обоих, растащили их по разные стороны стола, отняли и топор, и финку, налили водки, заставили выпить за мир и дружбу. Блатной Андрюха на противоположной стороне стола пил водку и злобно шипел: «Самоедина позорная! Ты будешь сегодня визжать у меня на пере!» Степан пил водку молча. А вся компания стыдила обоих бузотеров, объясняла, как не хорошо горячиться по пустякам и распускать руки, надо любить друг друга, коль мы в одной лодке, и судьба у нас одна. За этими душеспасительными разговорами выпили всю водку. Послали самого молодого за добавкой, и до полуночи продолжалась воспитательная работа.
Три дня прошли в пьяном угаре. Время от времени из тумана всплывало перекошенное лицо блатного Андрюхи. Он шипел: «Тушенки пожалел, гад! Будешь визжать у меня на пере!» Кто-то обнимал Степана за плечи и даже целовал селедочными губами. С кем-то он порывался ехать в Нарьян-Мар и даже покупал какие-то билеты, хотя ни кассы, ни тем более вокзала в той деревне не было.
Очухался Степан на четвертый день где-то на окраине деревни в канаве в обнимку со своим рюкзаком, где прощупывались топор и злополучная банка. Он поднял голову. Голова была чугунной и сильно болела, в животе – ощущение помойки. Сердце билось как-то не правильно, совсем не в том темпе, в каком обычно билось. Во рту, казалось, набиты раскаленные угли. Хотелось положить голову обратно и умереть. Но умирать в канаве как-то не красиво. Бедняга собрал свои оставшиеся силы, вылез из канавы, присел на бугорок.
За забором на грядке копошилась какая-то женщина. Услышав Степановы стоны, она подошла к забору, спросила:
- Ты чего тут разлегся? Иди-ко от сюда!
Степан слабым голосом попросил:
- Не ругайся, мамаша! Дай попить или лучше опохмель, иначе, наверно, умру!
- Еще чего! – ответила женщина.
Степан предложил:
- Я тебе банку тушенки дам! Смотри вот, свеженькая, в лесу сэкономил!
Женщина взяла банку, повертела ее в руках, посмотрела маркировку и пошла в дом. Через минуту она вернулась и подала Степану немного початую бутылку водки, краюху хлеба и два огурца. И еще литровую банку воды. Банку с тушенкой молча забрала и пошла обратно в дом, бросив на ходу более миролюбиво:
- А ты иди от сюда! Ступай по своим делам!
Степан долго пил воду. Потом отхлебнул несколько глотков водки из горлышка и снова попил воды. Хлеб с огурцами засунул за пазуху, и привалившись к забору, снова впал в забытье.
Очнувшись второй раз, Степан подумал: «Надо срочно к Иванову и в лес. Иначе не выдержу!» Он отхлебнул еще водки и на неуверенных ногах поковылял к начальнику.
Опять Иванов покидал ему в рюкзак, что нашлось в его запасливой кладовой, а когда полез за консервами, Степан сказал:
- Тушенки-то у меня с прошлого захода осталось!
- Да от куда у тебя тушенка может быть! – удивился Иванов. – Вон, рюкзак пуст. Один топор болтается!
«Странно! – думал Степан. – Куда же последняя банка тушенки делась? Ведь так берег ее, чуть жизни не лишился!»