На главную
4. Лихая Шалга
Раньше территория Каргополья была усеяна большими и малыми деревнями. Крестьяне занимались хлебопашеством и лесными промыслами. Здесь была житница всего Поморья. Говорили: «Если и в Каргополе хлеба нет – то уж и ни где нет!» Не было там, как нынче, глухих углов. Везде, если не деревня, то тропы, заимки, починки, расчистки, путики, места всяких лесных промыслов, и соответственно, на них люди встречались, трудолюбивые каргополы.
А сейчас, наверно больше половины деревень заброшено или умирает. Живут там по два-три старика или старушки пенсионеров, да в летний сезон наведаются поотдыхать какие-нибудь их родственники, но никаких перспектив у такого «жила» нет. Более-менее выживают каргопольские деревеньки, которые расположены при больших дорогах, да если еще маршрутным автобусом облагодетельствованы. А если хотя бы несколько километров в сторону по бездорожью, да по конному волоку или по зимнику, то и «к бабке не ходи»… Наверно, именно из каргопольских деревенек и произошло это крылатое выражение.
Но иногда приходиться по служебным делам наведываться к таким «бабкам». Раз мой лесоустроительный маршрут пролег через деревню Лихая Шалга. Туда в средине лета вертолетом забросили бригаду таксатор Новикова Сергея Ефимовича, чтобы сделать там лесоустройство, и через месяц потребовалось по долгу службы их проведать.
Чтобы попасть в Лихую Шалгу, нужно проехать из Каргополя на юг по старому Питерскому тракту до последних каргопольских поселений, а потом свернуть в сторону Карелии километров двадцать старой тропой, почти до областной границы причем восемь километров – по обширному болоту. Кое-где там сохранились остатки гнилой гати, а большей частью так – с кочки на кочку. В общем, малюсенькая точечка на карте в центре большого пятна лесной глухомани.
Местный лесничий предупредил, что в той деревне проживает бабка Настасья преклонного возраста, но бойкая. Она глухая с детских лет, потому говорит плохо, сбивчиво, но охотно. Живет она уже многие годы одна. Во времена расцвета ГУЛАГа был там небольшой лагерь. Арестанты на делянках выборочных рубок валили лес и сплавляли его по речужке Ухте в озеро Лаче, а Настасья при лагере была и уборщицей, и истопником, и прачкой. А для оплаты труда штатного расписания не было, так чтобы на довольствие поставить, оформили ее зечкой, как будь-то тоже сидит. Даже обмундирование выдавали, хоть и зековское, но добротное! Сейчас уж ни кто не скажет, как было дело, но родила от одного охранника девочку. Девочка пожила не долго – померла.
Эта бабка – головная боль сельсовета. Выезжать к людям не желает, а заботу о ней со стороны советской власти проявлять надо. И пенсию выдавать каждый месяц, а то и письмо вдруг какое придет, ну и медицинский пригляд необходим. Однажды заболела она серьезно, о чем проходившие охотники сообщили. Вертолет санавиации с бригадой врачей снарядили, прилетели, чтобы вывести в больницу, так ведь сбежала в лес, зараза, и там спряталась! Не подумала даже, сколько ее пенсий пришлось заплатить за вертолет. Ни с чем и улетели. А вдруг помрет, кто хоронить будет? Ни детей, ни близких родственников. Племянники, вроде бы, какие-то проживают в Тихманьге, так разве нужна она им!
Ну что же, познакомимся с бабкой Настей. И отправился я в долгий путь. Целый день ушел на него. В одном только том болоте плюхался полдня. Тропа то заводила в топкие ляги, которые приходилось обходить, то совсем исчезала. Местами поверхность болота зыбко качалась. Было неприятно. Кто его знает, сколь крепка та зыбучая пленка болотной растительности, плавающая на бездонной жиже. Шел наугад по компасу, выбирая наиболее надежные гряды редких сосенок, а на той стороне болота долго искал продолжение тропы. Там уже было не далеко и до Лихой Шалги.
Почему же Лихая Шалга? Имя-то, какое звучное и дерзкое! Шалга – это, вроде бы как, высокая гряда, возвышенность среди болотистой местности. Иногда так называют лесные островки в обширных болотах. В Кагополье этим именем нарекали некоторые деревеньки за болотом или за дальним лесом: Большая Шалга, Малая Шалга. Ну а Лихая – знать водится там какое-то «лихо», нечистая сила, или освоили это место лихие люди. Поглядим-поглядим! Вот уже и тропа на последних километрах стала почти, как дорога, и полянки просвечивают то тут, то там, а вот и лес расступился открытым пространством на берегу неширокой речки.
А деревня-то оказывается из одного дома! Правда, громоздятся рядом развалины еще двух построек, но уже без крыш, одни сгнившие срубы. Да еще угадываются по зарослям крапивы места бывших построек в удалении. Но последняя изба стоит устойчиво и даже местами подлатана. Видно, это и есть убежище каргопольской Робинзонши.
Чтобы не испугать старушку, на крыльце крепко постучал щеколдой. Ведь даже совсем глухие реагируют на всякие стуки-бряки. В темных сенях нащупал дверь и зашел в горницу, еще раз постучавши в косяк. В избе у кухонного стола хлопотала маленькая-маленькая, высохшая донельзя старушенка. Ну, просто гномик какой-то. Она меня не замечала, несмотря на мои стуки-бряки. Я громко сказал: «Здрасте!», приоткрыл и потом снова прихлопнул дверь, думая, что струи холодного воздуха дойдут до старушки, и она обратит на меня внимание, но опять реакции не последовало. Глухая напрочь! Наконец, она обернулась от стола за ковшиком и почти уперлась мне в живот. От неожиданности, что вдруг прямо перед ней объявился какой-то незнакомый мужик, старушка испуганно остолбенела. Не долго отходя от столбняка, она осенила себя крестным знаменьем, и лицо ее осветилось морщинистой улыбкой:
- Свят-свят! Как ты меня напужал! Ты кто такой? Ты тихманьской или ухомской?
В надежде быть понятым по губам, я медленно и четко стал объяснять ей, что я из экспедиции, из Архангельска, что пришел сюда к таксатору Сергею Новикову, который ночевал у тебя несколько раз, что мы с ним обследуем леса. «Ле-е-ес! Леса-а-а! – бесполезно талдычил ей, старательно артикулируя губами и поводя руками вокруг, как бы обнимая лесные просторы, но все было тщетно. Старушка не понимала, а только добивалась одного: тихманьской я или ухомской. Тогда я догадался достать свои карты и схемы, и разложив их на край стола, поразглядывал их. Старушка просветлела:
- Так ты к черному писарчуку, что ли?!
Я радостно забодал головой:
- К нему, к нему! К Но-ви-ко-ву! – раздельно произнес, еще не поняв, что она никогда не слышала этих слов, и потому не понимает, что там губы шлепают.
- А у тебя тоже такое колесико есть, по которому в лес ходить? - продолжала допрашивать меня бабка Настя, пальцами показывая колесико, навроде компаса, а ладошкой другой руки рубая по нему направление пути.
- Ну, как же! Вот он! – я достал из кармана за веревочку компас и покачал его перед носом старушки. – Без него – никуда, кранты!
И для убедительности провел большим пальцем себе по горлу. Старушка согласно закивала головой. Контакт был найден, и знакомство состоялось. Можно и за стол чай пить.
Баба Настя быстро вздула самовар, выставила распотрошенную и наполовину съеденную кулебяку со щукой, достала кислой капусты, и капнув в нее постного масла, накрошила туда же луку. Я же достал почти свежую буханку хлеба, сыр и открыл консервы. Бабушка цапнула буханку, помякала ее своими заскорузлыми тощими пальчиками и блаженно обнюхала. Пришлось жестом подарить ее, но предварительно откарзав от нее несколько толстых ломтей на стол. Взявши сыр, бабка Настя вопросительно посмотрела на меня, мол, чего это такое. Чтобы объяснить, я подергал воображаемые титьки коровы, поболтал виртуально выдоенное молоко пальцем, а потом ладонями старательно поуминал и с боков, и сверху, и снизу полученную массу, как бы прессуя творог.
- Ножным потом пахнет, - заявила старушка, и отодвинув брезгливо сыр, решила: - Я этого ись не буду!
Порывшись в рюкзаке, я с поклоном подал ей пачку печения. Тут старушка оживилась, распаковала пачку, достала одну печенюшку, а остальное убрала в замызганный буфет.
Неторопливо попивая чаек и закусывая, мы вели ладком беседу за жизнь. Вернее рассказывала больше она, сбивчиво коверкая, путая и многократно повторяя слова и обильно снабжая речь жестикуляцией. При этом она успевала бойко швыркать с блюдечка чаек и хрумкать печенюшку. А я больше согласно кивал или удивленно качал головой и налегал на еду. Многие слова она давно забыла, и напомнить ей их звучание уже нет никакой возможности. Глухота у бабушки полная и давняя. Коза стала «рогатая», волк – «серый» или «окаянный», а капуста нечаянно превратилась в «крапиву». Новые слова, которых в нашей жизни множество, прошли мимо бабушкиной жизни. Инженеры, лесники, бухгалтеры, чиновники, и все прочие, кто хоть раз взял при ней бумагу и карандаш, становились «писарчуками». Секретарь сельсовета, который иногда, охотясь в здешних лесах, забредает в Лихую Шалгу, зовется «наш писарчук», таксатор Новиков Сергей Ефимович – «черный писарчук», а я стал «новый писарчук». Сохранившийся на сей день ее словарный запас составлял от силы полторы-две сотни слов. Вот ими она простодушно и повествовала о своей нелегкой судьбе:
- Когда была маленькой все купалась-, купалась-, купалась! – рассказывала она, загребая ладошками воображаемую воду, а потом схватилась за уши и со страданием на лице продолжила: - Ухи так сильно заболели! Теперь не слышат ничего. Все соседи уехали из Шалги! Кто в Тихманьгу, кто в Ухтому. Какой год живу одна, не помню. Писарьчук наш приходит, муки приносит, крупы, сахару. Другие охотники бывают редко. Ковды рогатые были у меня – молоко было! Окаянные подрали всех. Меня хотят съесть, все ходют вокруг, ходют! Зимой дрова колю, а он, серый-то, сядет супротив и сидит, ждет, когда помру. А я ему топором: «Вот тебе! Окаянный!» Так и уйдет.
Старушка так грозно пригрозила мне воображаемым топором, что я невольно отшатнулся, как трусливый волк. А она допила с блюдца чай, вытерла полотенцем губы и продолжала:
- Здесь плохо помирать! Серые придут, вороны закаркают. Буду дохлая лежать, покуда писарчук не придет. Помирать в Тихманьгу поеду. Там хорошо помирать! Племянники обмоют, оденут, пить будут, есть будут, девки знакомые придут, песни будут петь!
Эти слова она сопроводила красноречивыми жестами и мечтательной улыбкой, а я задумался, где же мне будет приятно помирать, когда придет пора: в Шалге, в Тихманьге, в Архангельске, или, может быть в Москве или Париже? Желая сменить тему, ткнул пальцем в остатки щуки, которая была в кулебяке, и вопросительной взглянул на старушку.
- Сама ловила в речке! – гордо объявила бабка Настасья, и растопырив все пять пальчиков на ладошке, добавила, - вот естолько морд у меня! Писарчук сделал, мне оставил.
Поглядев в окно, в сторону речки, куда указывала старушка, обратил внимание на огородец перед избой, а чуть подальше картофельная гряда, достаточно ухоженные. Ближние ягодные и грибные угодья, надо полагать, тоже ее. Вот источники существования нашей Робинзонки, ну да гостинцы от редких прохожих и разовые продуктовые «заносы» от писарчука. Наверно, можно и жить. Оказывается, в России не одна песковская Агафья Лыкова таким образом проживает.