На главную
1. Памятники на Вашке
Вашка – красивая и немаленькая река в далеком Лешуконском крае. Она главный приток большой реки Мезени, которая несет с таежных просторов свои воды в Белое море - дочке Северного ледовитого океана. А на его берегах, как сказал один поэт: «…уж и мир тундрой вылинял, и река с морем ведет торги». Там у океана кочуют на нартах со своими чумами ненцы в просторных малицах, пасутся бесчисленные стада оленей, цветут моря морошки, гуляет ни когда не теплеющий ветер Сиверко. В верховьях Вашки – зырянский край. Там живет загадочный лесной народ коми, ведущий родство с древними угро-финскими племенами. А в нижнем течении этой реки обосновались русские люди, потомки новгородских ушкуйников, несколько веков назад вклинившиеся между исконными землями ненцев и комяков.

Они давным-давно пришли в эту лесную окраину, преодолев сотни верст лесных волоков и десятки и сотни больших и малых рек. Не от хорошей жизни ушли с берегов Волхова эти лихие и обездоленные люди и не сладкую малину нашли они здесь. Были те люди по духу своему воины: то ли отстраненные от трона княжеские ратники, то ли разбойники, то ли монашеские посланцы, призванные нести каноны православия в дикие края, то ли просто непоседливые землепроходцы. Их близкие соседи, скандинавские варяги в те времена топтали север Европы, а эти новгородцы осваивали восток. Безусловно, были они, как и варяги, сильными и смелыми забияками и в придачу умелыми работниками. Строили они в северных краях остроги, деревни, заимки, починки, величественные бревенчатые церкви, осваивали лесные, земельные и водные угодья. Обосновавшись в лесных краях, выходили на самоделанных судах в безбрежные воды богатого моря-океана. А ведь в тех суровых местах даже простое существование человеческое есть постоянная и жестокая борьба и с лютой стужей долгой нескончаемой зимы (это ж какой отопительный аппарат и сколько дров к нему надо?!), и с бедностью и скудностью здешней северной земли, и с дикими просторами и одиночеством.

Но те новоселы победили все невзгоды в тяжелой той борьбе. Они отстроили крепкие деревни, распахали и пробудили к благодарению хлебные поля, разыскали и добыли щедрые дары суровой природы, научились черпать богатства северных морей. В свободное время предавались радостям жизни: справляли праздники, гуляли свадьбы, рожали и воспитывали детей, слушали древние сказания и бывальщины стариков и старушек. И стал этот, раньше безжизненный край обитаем и обжит основательно, по-русски. Вот уже несколько веков стал он для потомков первопроходцев родиной, а они стали зваться лешуконцами (или мезенцами, или пинежанинами).

И сегодня стоят на берегах Вашки несколько старинных русских деревень. Только за долгую их историю истираются следы былого величия. Темной тенью ложится на их светлые лики печать горестей и исторических невзгод.

Если начать путь от устья Вашки у села Лешуконское, вы сначала, через 10 километров прибудете в Каращелье. Потом через дневной переход будет Русома, а далее Чулас, Резя (или как раньше ее звали Рещелья), Олема. Последняя из наших деревенек Кеба отстоит от устья Вашки на 88 километров. Дальше Вашка уходит в земли Коми, и следующая деревня Чупрово уже наполовину заселена тамошними жителями. Самая древняя из этих деревень Олема. Историки датируют время ее возникновения 1470-1480 годами, когда Великие Московские князья вели кровавые тяжбы с Великим Новгородом за владение новгородскими землями. Другие деревни чуть помоложе, но тоже приближаются к пятисотлетнему рубежу.
По каким принципам размещались деревни на стокилометровом русском отрезке Вашки, остается только догадываться. Наверно, первопоселенцы приходили сюда ватагами, и каждая занимала свой участок - займище. Может быть, участок определялся отрезком богатой реки с ее рыбными тонями и пойменными лугами, достаточными для прокорма деревенской общины. А может, существовал некий радиус, оптимально описывающий необходимые лесные угодья для охоты и других промыслом жителей одной деревни. Хотя первоначально все деревни были починками из 2-5 дворов и не имели больших потребностей в земле, поэтому не исключено, что расстояния между деревнями зависели от длины дневного перехода с хорошим грузом на плечах и от встречаемости красивых мест.

Все деревни вашкинские старые и просторные. Они по стилю бревенчатой архитектуры похожи одна на другую, но каждая своеобразно вписалась в ландшафт. Они как лесные жители, вышли из дремучих лесов на крутые берега к главному пути – реке и открытыми ликами-фасадами приветливо смотрят на всех проплывающих мимо.

Нас на Вашку привели обычные лесоустроительные дела: разведать лесные запасы, обновить лесные карты и планшеты, скорректировать планы по возможной заготовке древесины местными леспромхозами. Работали как обычно. Вашка – главная магистраль, а деревни – остановки. В каждой устраивались временные базы, от которых таксаторы совершали ближние и дальние заходы. И соответственно, каждая деревня на время стала домом родным.

В каждой деревне стояли скромные памятники селянам, погибшим на последней войне, а на них списки не вернувшихся с полей сражений. Деревни малолюдные, полупустые, а списки, ой какие длинные! Жили тут большими семействами, родами, и потому фамильное разнообразие в списках не велико. Так, на Олемском памятнике всего девятнадцать фамилий, а объединяют они 73 человека. Половина из них Осиповы, Беляевы, Логиновы, Максимовы, Смородиновы. В деревне Резя отряд погибщих земляков 47 человек, а фамилий всего 10. Одних Смородиновых погибло 26 человек. В Чулас не вернулись с войны 49 человек из 18 родов. В Русоме из 37 погибших 33 человека носили фамилии Ляпушкин или Осипов. В Каращелье не вернулись с войны 42 мужика, большей частью Колмаковы, Опарины, Патраковы. В Кебе война забрала 71 работника во цвете лет: Матвеевых, Цивилевых, Левкиных, Сумароковых. А всего 319 здоровых мужчин и юношей выкосила война только лишь из невеликой окраины Лешуконья, ныне пустынной и малолюдной. Целый полновесный батальон! И это не считая вернувшихся инвалидов, калек, психически надломленных людей и не рожденных от погибших парней детей.

Все деревенские памятники стоят на самых почетных местах. Обычно на высоком берегу в центре деревни. Раньше на таких местах ставили церкви. В Олеме и Резе я вышел к ним случайно, спеша по своим служебным делам, а в Чуласе ноги сами привели к деревенскому святилищу. Памятник такой же скромный: металлический обелиск, сваренный в местной мастерской и покрашенный серебрянкой. Стоит на цементном постаменте. Фамилии высечены на привозной мраморной доске. Завершены обычными печальными словами: «Вечная память героям!» Луговина вокруг памятника изрядно притоптана. Рядом колченогая скамья в одну доску. Здесь местные жители поднимаются в гору, вернувшись из поездок на своих моторках, бегают ребятишки, собираются посидеть старые люди, встречать приезжающих, поджидать ледоход или просто, посмотреть на мир.

От памятника открывается красивый вид на реку с лесистыми берегами, крутыми речными излучинами среди пойменных лугов, синеющей в дали тайболой. Как, должно быть, скучали по этим краям те люди, внесенные в мраморный список! Шагая по выжженым степям Украины или карапкаясь под вражескими пулями по Кольским скалам, вспоминали вот эти родные леса. Когда вглядывались они в ощетинившиеся и изорванные огнем берега Дона, Днепра, Буга, Вислы, видели вот эти милые прохладные воды домашней Вашки. Не пришлось им живыми вернуться домой и усталыми ногами встать на родном берегу. Вернулись они маленькой строчкой на памятнике.

Поджидая оказию, засиделся у памятника, разглядывая буковки длинного списка с облупившейся позолотой. С мраморного прямоугольника, как с экрана, представились они все, 49 чуласских мужиков. Вот они живые вернулись с войны на попутном пароходе по вешним майским водам и суровым строем поднимаются от воды в гору. В запыленных гимнастерках, по четверо в ряд печатает усталый шаг чуласская рота народного ополчения. На плечах боевое оружие, на груди тихо звякают ордена и медали, на погонах знаки разных званий и воинских сословий. Надежный отряд защитников своего поселения, своей маленькой деревенской Родины на Вашкинском берегу. Встречает воинов толпа уставших женщин и подростков. Согбенные спины ноют, натруженные руки висят, как крюки. Непосильный, каторжный труд изломал их здоровье.
Походный строй распадается и растекается по избам. Оживает деревня. Начинается многолюдный праздник встречи. Шутка ли, поредевшее за годы войны деревенское населений увеличивается враз на полсотню человек мужского рода. Мужики все как на подбор: и молодые, и в годах, а больше среднего возраста, как говорят в расцвете лет. По лешуконски приземистые, крепкого телосложения, степенные, по деревенски смекалистые, хваткие. Все закаленные в жестоких боях, прошедшие огонь и воды и победившие врага.

Вот распаковывают они солдатские сидоры, достают армейские угощения. В аллюминевых фляжках последние фронтовые 100 грамм, сухари, галеты, в жестяных банках вкуснейшая тушенка, такой и не бывало ни когда на деревенском столе. «Ну! … не осуждай меня Прасковья…»
А вот уж и убрали ненужное оружие в далекий чулан. Переоделись в мирную довоенную одежду. Выходит на работу многолюдный вашкинский колхоз. «Давай, председательша, большое дело для умелых крепких рук! Очень соскучились они за четыре года по крестьянскому труду! Ну-ка, что там сохранилось для работы? Старые плужки-сошки, дряхлые косилки, полуразвалившийся тракторишко «Универсал»? Не-е! Не годится эта рухлядь для крепких мужиковых рук! И дает страна в Чулас многосильные трактора, современные комбайны, хитроумные машины, сработанные вместо танков такими же трудовыми, но не существующими руками не вернувшихся с фронтов москвичей, харьковчан, челябинцев.

Выходят на лешуконские поля новенькие ДТ-шники, «Беларуси». За ними двигаются комбайны, мощные самосвалы. Тесно мужикам, вооруженным новой техникой, на стареньких, мелких угодьях, и раздвинули они угодья. Где был гектар, там стало десять.

Радостно трудиться убитому солдату на хлебном поле, всего в двух шагах от родного порога. От зари до зари снует его трактор по мягкой пахоте. Вот разворот: «Прощай, отчий дом!» Пять минут, сто метров пахоты, другой разворот: «Встречай, отчий дом!» Готов солдат круглые сутки вот так уезжать и возвращаться к дому. Крепкие руки лежат на рычагах. Хрупкое стекло кабины вокруг надежней, чем броневые щиты танка, потому что над ним мирное небо. И не грозное орудие наводит через прицел, чтобы что-то разрушить (до чего же это было противное занятие), а целит он добрым плугом в борозду, чтобы пробудить щедрую ниву. И нива пробудилась, зазеленела, встали стеной хлеба. Сломались от обильного урожая дедовские амбары, но на их месте выросли высокие хранилища.

Вот и огромные почерневшие за годы войны избы просветлели новой вагонкой, выпрямили свои прогнувшиеся от старости кровли, приподняли на них гордые головы деревянные кони. Своих жен воины из мраморного списка отстранили от тяжелой работы, и сразу же распрямились их станы, налились кровью и молоком щеки и груди. Тут и народилось многочисленное потомство, для которого появились уютные ясли и светлая школа. Чего еще делать женщинам, если их на лесоповал не посылают? Только петь, да плясать, да детей рожать, да ландшафтным дизайном заниматься.
В первые зимние дни отправляются погибшие фронтовики на лесоповал. Уж лесные то промыслы им, потомственным лесовикам, известны до тонкостей. Это вам не разношерстная компания случайных пришлых людей, которых заманивает каждый год соседний лесопункт. Явилась чуласская бригада на новых харвестерах и форвардарах в дальние делянки, и загудел лес от дружной работы. Потянулись увесистые возы хлыстов и бревен к берегу Вашки, растут штабеля первосортной лешуконской древесины около деревни. «Сплавлять в Каменку – а зачем? Сами распилим!» И появились в каждой деревни современные лесопилки, а около Лешуконска выросла аккуратная целюлозно-бумажная фабрика. Еще получше, чем в Швеции или Финдляндии! Протянулись к ним асфальтовые дороги. По ним за «красным» товаром гости со всей страны съезжаются, и даже из Европы бывают. По личным же делам не вернувшиеся фронтовики на собственных лимузинах в райцентр за полчаса сгоняют, а если надо в областной город – часа 2-3 потребуется. Для более дальних поездок кое у кого уже и собственные самолетики появились на бывшем деревенском аэродроме, где когда-то допотопные АН-нушки садились.
Вдруг под горой взревел лодочный мотор. Это единственный на ту пору чуласский мужик, местный почтальон в райцентр собирается. Кричит мне:
- Так ты едешь или не едешь? Чего засиделся, о чем мечтаешь?

- Как же, как же! – спохватился я, подхватил рюкзак и побежал под гору.

А видение сразу исчезло. Враз осели и почернели избы, опустела улица. Опустели и провалились дедовские амбары. Исчезли лесопилки, поля, штабеля, асфальтовые дороги. Ни кому не нужен клуб, ясли, школа. Несколько местных детишек, своих да двух безмужних соседок, почтальон возит за реку в соседний лесопункт. А на каждого из трех чуласских малышей приходится по пять деревенских старушек. Какая-нибудь да присмотрит.
Вроде и теплится здесь жизнь, но мертва деревня – думалось мне в почтальонской моторке, когда мчались мы по вашкинским излучинам. Убита она далекой-далекой и давней войной. Выкосили практически всех деревенских мужиков и парней. Никогда не распашут они новых угодий. Огромное горе искалечило души оставшихся женщин, стариков и детей, а их здоровье искалечили голод и непосильная работа за пятьдесят здоровых мужчин. Поля заросли сорной травой и кустарником, затерялись дороги и тропы в богатые лесные угодья. Злой ветер далеких и давних взрывав разрушает вековые избы-крепости, построенные руками отцов и дедов убитых солдат. У половины домов пусты черные провалы окон, кое-где заколоченные гнилыми досками. Сорваны с петель не нужные двери. У некоторых громадин, как от прямого попадания фугаса, провалились крыши, беспомощно воздев к небу тонкие руки стропил. Та изба уже раскатана по бревнышку, видно на дрова. Одна лишь печь торчит. А там уж и печки нет, лишь густая крапива напоминает, что здесь было жилище. И ни что не напоминает о былом достатке, который в одночасье поглотила военная нужда.

Не может деревня выжить трудом нескольких человек, нужны усилия нескольких десятков взрослых мужчин. Но все они были убиты на войне, а без них погибла деревня, подорвалась на мине замедленного действия. А могучее вроде бы государство и не заметило потери, не оказало в нужный момент поддержку далеким маленьким деревням. Рукой махнуло, мол выживут! Отстраивало разрушенные города, восстанавливало другие деревни. Многие из них стали еще краше. А здесь на далеком Севере, за тридевять земель от прошлых боев до сих пор кровоточат маленькие ранки большой воины, умирают деревни, дичает освоенный древними новгородцами богатый край. Дождется ли он новых ушкуйников?

Примечание: Свои полевые заметки о деревнях на Вашке, сделанные при лесоустройстве Лешуконского лесхоза в 1978 году, автор уточнил по замечательной книге краеведа Анатолия Новикова «Деревни Лешуконья» (Деревни Лешуконья : исторические очерки / А.В.Новиков; Поморский гос. ун-т им. М.В.Ломоносова. – Архангельск: Поморский университет, 2007. – 592 с.)