На главную
Главная страница » Литературные эссе авторов » 1 часть Лесных рассказов » 4. О просеках и столбах (За простого рабочего замолвите слово)
4. О просеках и столбах (За простого рабочего замолвите слово)
Благодаря лесоустройству, в лесничествах о наших лесах есть подробная информация об их количестве и качестве: лесные карты, планшеты, таксационные описания, учет лесного фонда. Это так сказать, виртуальный инвентарь лесного хозяйства. Но есть и материальный, очень важный и удобный инвентарь для ведения лесного хозяйства, который создан лесоустройством. Это квартальная сеть лесных массивов, составленная из просек, визиров, границ, опознавательных знаков-столбиков. Они, как проспекты и улицы, расчленяют бескрайние массивы лесов на ровные квартала, делают доступным любой выдел, и кроме того, служат надежной топоосновой для изготовления картографических материалов. Эти просеки и визиры – надежное средство от любой «нечистой силы», которая любит поводить неискушенного путника, заманить его в непроходимые дебри и там погубить. А на просеку-то как стал, то ни какая «нечисть» не собьет с прямого пути. Шагай себе да шагай по этой просеке, все равно куда-нибудь выйдешь. Искушенным же лесникам-профессионалам эта система просек и столбов – вообще, первостатейная и ежедневная основа всякой хозяйственной деятельности. То ли делянки будущих рубок привязать на местности, то ли пожарище или ветровал снять и нанести на карты, то ли трассу любую проложить.

Квартальная сеть незаменима при освоении лесов. В Архангельской области она создавалась полтораста лет трудом работников Архангельской экспедиции и их предшественников; а непосредственно, трудом простых, большей частью безвестных лесоустроительных сезонных рабочих. Суммарная протяженность ее просек и визиров во всей области около 350 тысяч километров.
С запада на восток они расчерчивают лесные массивы на полосы шириной 2 или 4 км. В профессиональном обиходе эти просеки называют параллелями. С севера на юг эти полосы нарезаются ровными кварталами-ломтями, шириной по 2 км. Квартальные просеки, прорубленные с севера на юг, чередуются с более узкими визирами, и расстояние между ними примерно один километр. На пересечениях и на углах поворота устанавливались квартальные и визирные столбы. Общее их количество примерно 100 тысяч штук.
Раньше вся эта система натурных ориентиров при каждом очередном лесоустройстве подновлялась: просеки и визиры прочищались и перемерялись, при необходимости, сгущались путем прорубки дополнительных линий, а столбы заменялись. Возле многих из стоящих ныне столбиков валяются рядышком старые, поставленные при прежних лесоустройствах. Иногда их по 2-3, а то и 4, самые старые уже мохом заросли. При промере на просеках и визирах через 200 м расставлялись специальные колья высотой 0,5 м с особой формы зарубками. По ним можно узнать, сколько расстояния осталось до ближайшего столба.
Первые просеки в наших лесах прокладывались, очевидно, при генеральном межевании в конце ХVIII и в течение ХIХ века. Они разделяли безбрежную территорию европейского Севера на губернии, уезды, лесничества, владения и дачи. Некоторые из этих граничных рубежей сохраняются и служат до сего дня. Так, например, в Шенкурском лесхозе есть просека, которую до сих пор зовут «губернской», разделявшей когда-то Архангельскую и Вологодскую губернии. Возраст ей полтораста лет. Разделять лесные дачи просеками на прямоугольные квартала стали уже при лесоустройстве с конца ХIХ и в течении ХХ веков.
Надо полагать, что на работу по разрубке и прочистке просек подряжали большое количество рабочих: крестьян из близлежащих деревень, а позднее – рабочих леспромхозов. Работа была тяжелой – разрубить коридор шириной 2-5 м протяженностью на десятки километров, да в придачу она сопровождалась постоянным движением вперед. Значит, работай с грузом на плечах, или постоянно возвращайся за оставленным скарбом и перетаскивай его за уходящей вдаль просекой. Ночевки, обычно, на последних метрах разрубки, у костра под елкой, которая поразлапистей.
Руководили этими работами помощники таксаторов, землеустроители (была раньше такая должность в каждой лесоустроительной партии), десятники. Да и сами мужички, наверно, имели сноровку самостоятельно вешить прямую линию, пробивать в дремучих дебрях просеку ровную, как струна. Не мало таких столетних просек составляют сейчас скелет современной квартально-визирной сети. Они ведь хорошо проглядываются на аэрофотоснимках, как царапинки на лике земли, проведенные будто по линейке. Просто удивление берет, как удавалось сохранить прямолинейность этих линий, проходящих через горы и крутые лога, заболоченные долины, реки и озера на протяжении десятков километров.
Просеки эти сохраняются долгое время, в спелых лесах – столетиями, и служат людям путеводным ориентиром, одни – постоянно, другие – эпизодически. По иным просекам натаптываются торные тропы, по которым жители окрестных поселений постоянно ходят на дальние лесные угодья. Со временем на них появляются мостики через ручьи, постоянные кострища, навесы от дождя с лавочкой, чтобы присесть и дать отдых натруженным ногам, а то и колея какого-нибудь транспортного средства. По некоторым просекам прокладываются лесовозные дороги. Другие просеки остаются до поры до времени нехожеными, но случается, и они спасают заблудшего путника пусть не от смерти, но от больших неприятностей, это точно.
С образованием Архангельской экспедиции на лесоустроительные работы пришло новое племя сезонных рабочих - лихих людей, нередко с поломанными судьбами, но удивительно живучих в трудных полевых условиях. Как рыбы в воде, располагались они на большом пространстве таксаторского участка на весь сезон, бывало – от снега до снега, кочуя в течение лета из одного квартала в другой.
Одинаково уютно устраивались они хоть в казенной палатке, хоть в лесной избе, хоть просто под елкой. Многие из этого лихого племени отличались редкой выносливостью и работоспособностью, хотя и не выглядели богатырями, а скорее наоборот, напоминали клиентов тубдиспансера. Мало того, что они вырабатывали по две-три трудонормы в день, так еще затаскивали на дальние бивуаки тяжелющий груз продуктов и снаряжения, старательно обустраивали свое житье-бытье, успевали наловить рыбы в ближайших водоемах или насобирать грибов-ягод, да и работу свою выполняли не кое-как, а с большой тщательностью.

Чтобы прорубленный визир был прямехонек, как стрела, чтобы по прочищенной просеке было приятно пройти, чтобы квартальные столбы сияли ровными гранями и стояли глубоко вкопанными так, что не шелохнешь. А цена этому столбу была – 1 рубль. Даже на бутылку самого дешевого портвейна не хватало. Но чтобы его установить, нужно было подобрать немалую сосну или ель толщиной сантиметров на 30, срубить ее топором, «окарзать» (т. е. очистить от сучьев и веток), отрубить кряж 2 м, вытесать четырехскатную «крышу» и вырубить окошки для написания номеров. Потом заготовку надо подтащить к месту установки, иногда десятки, а то и сотни метров и вкопать на глубину 70 см. Лопату для закапывания никогда не носили, а использовали плоско затесанный кол. Уже вкопанный столб аккуратно окаривали и подписывали газовой сажей, правда, уже за отдельную плату, но тоже копеечную.
Работали эти мужички не за страх, что таксатор забракует и не оплатит работу, а за совесть. Но деньги, конечно, тоже любили, и некоторые до хрипоты спорили при составлении нарядов за сдельную работу, а иные и угрожали. А полученную тяжелейшим трудом зарплату по большей части проматывали за пару-тройку дней у ближайшего магазина, щедро угощая каждого проходящего мимо.
По социальному составу рабочие экспедиции были люди разные. Четыре десятилетия с момента образования экспедиции ежегодно на полевой сезон нанималось от 100 до 250 человек. В итоге, с учетом того, что каждый отработал примерно 1-2 сезона, через экспедицию прошло около 4 тысяч. Это своего рода штрафбаты армии строителей коммунизма. Дикая дивизия на лесном фронте построения социализма. В основном это были рабочие разных специальностей из леспромхозов, колхозов, заводов. Было много списанных моряков из торгового и тралового флота. Нередко нанимались опустившиеся интеллигенты: инженеры, офицеры, учителя и даже художники, партработники, артисты. Почти все они были пьяницы и алкоголики. Редчайшие случаи, когда они отсылали заработанные деньги в семью. У большинства семьи уже не было. Многие прошли лагеря и тюрьмы, да и не по разу.
К сожалению, примерно половина всего сезонного состава рабочих – балласт, «неработь». Среди него немало было отпетых мерзавцев, закоренелых мошенников, воров, хронических лентяев, хронически больных и неспособных к физическому труду, людей с нарушенной психикой или скрывающихся от правосудия. Ведь безработицы в те годы не было, а совсем наоборот - постоянная нехватка кадров на рынке труда. Вот и шел в экспедицию «отстой». Этот балласт надо было как можно скорей выгонять, на что уходила половина полевого сезона. И это, пожалуй, была самая тяжелая часть таксаторского труда и труда начальников партии. Прикосновение к социальному дну: каждому таксатору приходилось бывать и следователем, и психологом, и врачом, и санитаром медвытрезвителя, а иногда выполнять и ритуальные услуги. Конечно, такие моменты отпугивали выпускников институтов и техникумов от профессии таксатора.
Другая половина рабочих относительно честно отрабатывала сезон и уходила в небытие. Но среди этой половины были и уникальные личности. Работяги-лесоустроители от бога, отработавшие помногу сезонов и сделавшие большой вклад в развитие лесного хозяйства.

Каждый из таксаторов той поры с благодарностью вспоминает таких мужиков, с которыми делили тяготы лесоустроительного бытия и на которых полагались как на себя самого. Ну, как не замолвить слово за того простого рабочего-лесоустроителя. Вот и поделились некоторые таксаторы своими воспоминаниями.

Адъютант его превосходительства
господина таксатора

Сергей Васильевич Торхов работал таксатором в семидесятых-восьмидесятых годах, а потом двадцать лет возглавлял службу главного инженера лесоустроительной экспедиции. За долги годы жизнь сводила его со многими работягами, но один из них Николай Леднев запомнился особо. Был он мужик крепкого телосложения. Частенько вспоминал свой любимый трактор С-150, где как он уверял, каждая деталь весит не менее пуда. Нельзя сказать, что работа в лесу для него была в новинку, под пологом ельников и сосняков ему всегда было комфортно.
Ничего не было известно о его прошлом. Ну, сезонник и сезонник – весной нанялся, осенью собирался уйти. К тому же Николай был из немногословных настоящих мужиков, которые в любой ситуации сохраняют спокойствие и уверенность. Нужды распространяться о личной жизни и хвастать своими подвигами у таких нет. Напарником у него был старый рабочий, отслуживший в экспедиции несколько сезонов. Может, Николай хуже своего опытного наставника ориентировался в лесу, но привычные к тяжелой работе руки и внутренние устои «работать – так работать» не позволяли ему отставать или халтурить. Пара была, что надо.
Все у этой пары рабочих было сделано надежно, качественно, красиво. Неудивительно, что только именно эта пара доработала до осени. Все! Поставлен последний столб. Осталась одна работа – сопровождать таксатора на таксации. Нужен всего один рабочий, как в просторечии его звали «адъютант». А они – оба парня смелые (умелые), оба хороши. Кому оставаться с таксатором, они стали решать сами, не дожидаясь вердикта инженера – в пьяном угаре на топорах. Сцепились не на шутку, глаза налились кровью, в руках топоры, вот-вот пойдет рубка! Слава богу, что оба остались живы и невредимы. Тот другой первым не выдержал противостояния, бросил под ноги топор и ушел.

Сезон Сергей Васильевич дорабатывал с Ледневым, уже по снегу, при коротком световом дне, с ночевкой «где придется». Порой отправлял своего «адъютанта» по короткому пути к месту будущей ночевки, а сам проплутав на очередном вираже по просекам и межвизирному пространству, шел к точке встречи уже в темноте, почти на ощупь, сам удивляясь способности человека превращаться в зверя. И вдруг видел впереди какое-то зарево. Оказывается, это эго товарищ, догадавшись, что чем ярче костер, тем легче будет инженеру добраться до него, устроил в качестве маяка целый маленький пожар из пней и валежника с пламенем до макушек елей. Вот тут-то и ощущаешь счастье от горячего чая, поданного верным товарищем, от жара большого костра, не дающего обледенеть сырой одежде, от возможности вытянуть ноги на настиле у огня. Вроде бы маленькие радости и понимаешь, что при нужде сам сделаешь не хуже. Но ведь сохранены физические силы на завтра, и главное, попадаешь в атмосферу душевной заботы, спокойствия и радости от человеческого общения.
Среди этих рабочих было много людей с криминальным прошлым. Сидели и за хулиганство, и за воровство, бывало и за убийства. Но в таких условиях, редко кто из них заслуживал осуждения. Дикий лес не будил зверя, наоборот, и зверь становился человеком. Но при условии, если ты и сам в любой ситуации остаешься человеком».

Король-адъютант
А мне вспомнился случай, когда в такой же ситуации на участке Бражника Ивана Родионовича старый рабочий с приличным стажем, тишайший и добрейший в обычной жизни мужичек, аккуратный и исполнительный Гена Королев зарезал таки своего напарника. Кличка у него, не смотря на милейший характер, естественно, была «Король». Лет десять он был верным «оруженосцем» у своего таксатора, а на одиннадцатый вдруг Иван Родионович говорит: «Нынче адъютантом у меня будет он!» И показав на другого, добавил: «Ты ведь король!».
«Ну ладно, - сказал Гена – пойдем, поговорим, как будешь ты работать адъютантом!» Два дня они пропьянствовали, а потом Геннадий пришел к Ивану, и положив на стол его же окровавленный охотничьий нож, сказал: «Иди, забирай своего адъютанта!» Отсидев свое, Королев снова вернулся к Бражнику, пообещав больше не хулиганить.

Смертельная обида
А Роберт Павлович Тихонов, таксатор шестидесятых-восьмидесятых годов до сих пор помнит своего друга детства Валентина Крупенникова. В сороковых годах они жили вместе на одном дворе в АЛТИских домах. Валентин хоть и был щуплый и маленького роста, но слыл серьезным парнем. Криминальное прошлое и дружба с темными личностями создавали ему непререкаемый авторитет. Он не часто влезал в дворовые разборки, классно играл в шахматы, был основательно начитан и смел не по годам. Роберт был на 5 лет младше его, но их крепко связывало другое – их отцы вместе учились в АЛТИ, а в годы войны их со студенческой скамьи взяли на фронт, и оба они погибли. Валентин опекал Роберта в юности, и так уж получилось, друг детства опекал его в старости.
Первый раз его посадили в 16 лет, за что – теперь уж ни кто не скажет. Как в той песне:
…Есть хотел – хлеб украл,
А закон покарал
Так жестоко…
Дали 3 года с отсидкой аж на Сахалине. Повезло – сидел с политическими, поднабрался ума и шахматных премудростей. А первый срок, как клеймо. Поэтому потом было еще не мало ходок, уже автоматом, в итоге набралось 27 лет.
Когда Роберт в 1968 г. закончил институт, Валентин с готовностью принял предложение поработать с ним на полевых. Он старательно чистил просеки, промерял их, ставил столбы, выполнял любые другие задания. В нем как будто проснулась какая-то тяга, даже страсть к труду, пусть и тяжелому, но свободному, не подневольному. Наверно, это две больших разницы. Причем труд этот был очень понятный и реально полезный: прочищенная просека, свежий столбик. За них друган-Роберт деньги платит, сам по ним свою работу инженерскую выполняет, да и любой лесник пройдет – спасибо скажет. А другого трудового стажа Валентин так и не заработал. Не мог со своим криминальным прошлым вписаться ни в один коллектив. Везде профком, партком, подозрительные инспекторы кадров сразу же в паспортный стол: «Ах, ох! Уголовник! Рецидивист! Как можно? Ведь здесь материальные ценности! Социалистическая собственность!»
А в экспедиции к таким кадрам были привыкшие, и в личные дела глубоко не лезли, и очень увлекся Валентин такой работой. Работал с жадностью. Напарников подбирал себе сам, по ему одному ведомым признакам: покладистых, крепких мужиков. Да и во всей бригаде задавал особый настрой: работать – так работать, гулять – так гулять. Работали, чуть не сутками на пролет, ночевали прямо на просеке. Охапка лапника под елкой куда как мягче тюремных нар, а похлебка из макарон с тушенкой, приправленная грибком прямо с корня, во сто крат слаще той баланды. Зарабатывали трудонорм по две-три за день. Деньги, заработанные честным трудом, тоже выгодно отличались от ворованных или одолженных у друзей-воров. Их и пропивать-то было приятней. И пропивал Валентин те немалые для него деньги легко и щедро, а иногда и с фокусами. Однажды в онежских лесах с получки подначил всю бригаду, что бы в Архангельске Роберт купил им выходные костюмы. Ну купил начальник им, специально выбирал по размерам, выбрал очень не плохие, не дешевые. Привез и торжественно вручил. Но они даже примерят их не стали, а сразу же понесли продавать местным и, конечно же, пропили за полцены, так как такая пьянка у них была в особый кайф.
Отработал Валентин с Робертом несколько сезонов, и может быть, наладилась бы у него жизнь, но развился туберкулез, подхваченный где-то на тюремных нарах. Медицинскую справку на полевые работы перестали давать, а без нее официальное оформление на работу невозможно. (И тут государство его достало!) Отработал он еще пару сезонов по наряду напарника, но это серьезная потеря в деньгах для них двоих. Да и инженеру за нелегального рабочего попало от руководства. Последний раз съездил он с Робертом в 1975 году в Северодвинский лесхоз на Неноксу. Когда работали около Куртяева, рабочие отпивались после запоев из целебных источников. Говорят, здорово помогало. Но Валентину уже и целебная Куртяевская вода не помогла. Вскорости он умер. Как кажется, он умер не от туберкулеза, а потому что разуверился в справедливости и человеческой доброте.

Ненец-рецидивист
Мне тоже вспоминаются многие старые рабочие. Был например такой Костя Капранов, который бензопилой распилил магазин, чтобы друзей водкой угостить, а его в тюрьму за это посадили, его верный напарник Степа Востряков, их «старшой» сербиян Николай Казис, который «… из всех слабеньких вин предпочитал коньяк, потому что кисленько и хмелит!» А особо хочется вспомнить ненца Андрюху Ледкова. Он был из тех ненцев, которые зовутся долганами. Это за Уральским хребтом, на Ямале. Андрей уверял, что это совсем другой народ, но нам это было не очень понятно. Ну, ненец и ненец.
Андрей появился у меня на участке в средине сезона в далеких семидесятых годах в удаленной от центра лесхоза, что на станции Обозерской, деревушке Щукозерье. До этого он работал, кажется, у Сергея Ефимовича Новикова, который плохих рабочих не держал, а еще раньше – у геологов. То есть потаскался и по тайге и по тундре, включая оленеводческую свою юность, и полевую жизнь познал сполна. Наверно, и родился на мху, под открытым небом. В общем, мужик в дикой природе самостоятельный. Оно и видно – явился сам, из снаряжения довольствовался малым, что осталось к средине сезона, напарника не требовал – одному еще и лучше, а от инструктажей уклонился, уверив, что все уже знает, и с готовностью поставил все подписи в журналах. Единственно, что выпросил, это лишний продуктовый мешочек и напялил его на голову, как испанскую пилотку, а вместо спальника взял брезентовый чехол от него: «Лето ведь, чего париться в ватнике-то!».
Поставил я его прорубать срединные визиры в кварталах, на месте грандиозного пожара тридцатых годов. Та гарь заросла густым сосново-березовым молодняком. В прошлое лесоустройство квартальную сеть 2 на 4 км восстановили, а срединные визиры оставили прорубать на нынешнее.
Андрюха удивил меня своим не хитрым мастерством в первый же день: четырехкилометровый визир, который обычные рабочие в вдвоем тесали бы целый день, да еще на кривуляли бы и вывели его, может быть, как не раз бывало, на соседнюю просеку, он прорубил в течение дня. Просечка получилась рационально узенькой, прямехонькой. Всего на 5 метров уклонился Андрей от точки предполагаемого выхода на противоположную параллель. Оба столбика поставил аккуратных и крепких, насобирал грибов, сварил, наелся и уставшим не выглядел.

Было у Андрея какое-то удивительное свойство - безошибочно ориентироваться в глухом лесу. То ли что-то от почтового голубя, то ли биологическая GPS-ка у него была в голове заложена или гирокомпас. Он редко ходил по просекам или тропам, предпочитал идти напрямик и никогда не плутал.
На следующий год в Каргопольских лесах Ледков опять работал в нашей партии у Александра Никаноровича Сафронова. Как обычно, работал в одиночку и помногу. Александр Никанорович задал ему ответственное поручение: прорубить «защитку» вдоль Пудожского тракта – это узенькие визиры вдоль дороги по обе стороны на расстоянии 250 метров от дорожного полотна. В сторону дороги от этого визира – леса запретные, они защищают дорогу от снежных заносов. А по другую сторону визира – леса эксплуатационные, в них можно заготовлять древесину, хоть сплошными рубками. То есть миссия у Андрея была государственной важности.
Тракт петлял между каргопольскими увалами, не имел ни одного прямого участка, поэтому на защитных визирах была масса углов поворота. Проложить их – это не простая задача для опытного техника-геодезиста и двух хороших рабочих. Андрей справился с ней один. Он получил от Сафронова схему-абрис защитки с углами поворотов и длинами отрезков, а вместо буссоли, чтобы эти углы переносить в натуру, выстриг из картонки хитромудрую палетку в виде неравноугольного ромба с набором еще нескольких углов. Ее он клал на отправной квартальный столб и втыкал в нее три булавки. Две из них визировал на уже прорубленную, заднюю визирку, а третью под соответствующим углом в направлении следующего отрезка, который надо прорубить. По этому направлению ставил вешку и гнал визир определенное количество метров, указанное на абрисе. Внутренний гирокомпас тоже способствовал правильному проложению визира, но что бы быть уверенным, Андрей десятки раз сверял шагами расстояние до дороги. Оно должно было быть 250 метров или 370 его шагов.
Ночевал, как обычно под последней елкой. Был он очень неприхотлив. На месте его ночлега обычно оставались несколько примятых еловых веток, да маленькое-маленькое кострище, видно, что на сучках котелок каши сварен да чифербак закипячен. Для спанья, как уже упоминалось, брезентовый чехол, а из одежды – энцефалитка да штаны к ней. Правда, в тот сезон, уже в конце сентября, пришел Андрюха к Сафронову и потребовал аванс 10 руб: «Холодно стало, надо майку купить!» Как майку поддел Андрей под энцефалитку, так стала снова для него благодать в тайге.
А в городе Андрюхе плохо. Все какие-то залеты. Раз, рассказывал, такой случай вышел. Встретился приятный мужик. Говорит: «Пойдем ко мне в гости, выпьем!» Пошли, выпили, поговорили. «Давай, - говорю, - еще сбегаю за добавкой!» Побежал в одной рубахе, без пиджака, без паспорта, нашел магазин, купил, пошел возвращаться, а куда? Дома все одинаковые, подъезды тоже, да и этаж то не запомнил! И внутренний гирокомпас не сработал. Это тебе не тайга. А тут менты, опять в каталажку. За несколько таких ходок поставили Ледкову в новом паспорте особую отметку – рецидивист. А какой он рецидивист? Майку даже украсть не мог!

Кавалер боевых наград
Таксатор Руслан Львович Дородний, который в восьмидесятых-девяностых годах тоже немало померял километров по таежным просекам, рассказывал: «Вообще-то, с рабочими, за мою почти 20-летнюю работу инженером-таксатором, мне везло. Иногда, конечно, они здорово омрачали наш таксаторский быт, но без них исчез бы неповторимый колорит полевых лесоустроительных работ, да и вспоминать-то особо было бы нечего.
Работяги – народ, в основном, бывалый, можно было не только послушать их байки у костра, но кое-чему и научиться, многое запомнилось на всю жизнь. Например, года 3 адъютантом у меня был Постников Александр Михайлович, участник штурма Берлина, кавалер 9 боевых наград. Впечатления от той страшной войны у него были настолько яркие, что спустя десятилетия, сидя у костерка, он с легкостью называл имена, звания, даты, номера войсковых частей и длинные названия фронтов и соединений, вообще, мельчайшие подробности тех тяжелых военных лет. Он многие годы работал и у других таксаторов, и те тоже вспоминают его добром.
Потом, когда здоровье уже не способствовало полевой кочевой жизни, Постников несколько лет жил один в лесной избе в глуши пинежских лесов и заготовлял серку. Это застывшая еловая смола, на которую давали заказы химлесхозы. А где его был дом – сложно сказать. Наверно, где-то был прописан, и где-то были его законные квадратные метры, но настоящим домом ветерану войны всегда был лес, который он знал и любил по-своему.
«Зеленый змий» безжалостно выравнивал образовательный, интеллектуальный, социальный уровень «бичей». Например, в начале восмидесятых у нас в партии рабочими одновременно были директор школы, врач скорой помощи, офицер-ракетчик, все, конечно «бывшие». Работал однажды у меня такой Юра Макаров, закончивший ЛИСИ (Ленинградский инженерно-строительный институт) и за каких-то несколько лет дошедший до «нулевой» отметки, хотя в его трудовой книжке значилась и работа главным механиком на крупном питерском автопредприятии. Работали и большие «оригиналы», например Николай Рогачев – шулер-картежник. Всех его фокусов с картами я не запоминал, но вот мелкую деталь помню: я быстро-быстро бросал карты одна на другую и закрывал колоду рукой – Николай исправно называл по порядку все брошенные карты одну за другой. Как я убедился, он действительно успевал их запоминать.
А Мубин Галлеев, работавший у нас в Мехреньгских лесах, был вор-рецидивист, за 6 «ходок» за кражи более 20 лет провел в местах заключения. Жили мы с ним при конторе лесничества, в половине щитового домишки. Полутемный коридор, одна комната моя, в другой – рабочие. И надо же, не заметил я, как обронил свой бумажник в коридоре. Кстати, в нем была приличная, по тем временам, сумма денег. Заходит ко мне в комнату Галеев и подает мне мой кошелек. Я растерялся и задаю глупый вопрос: «А чего ты его не прикарманил?» В ответ получил нравоучительное высказывание: «Где живешь – там не крадешь!» Вот так-то!
В когорте запоминающихся личностей нельзя не назвать Александра Сергеевича Румянцева, мимо которого равнодушно не мог пройти ни один милиционер, такой уж он был для них привлекательный. А другой уникум - Александр Иванович Шматько приводил меня в изумление: вся бригада пьет, а он сидит и вяжет(!) свитер, да еще и ловко так, только спицы сверкают. Да мало ли чего еще было, листа не хватит!»

В окружении Ельцина не замечен
Косарев Валентин Павлович вспомнил своего верного рабочего Полянского Степана Михайловича. Он появился у него на полевых работах в 1986 году в Коношском лесхозе совершенно неожиданно. Пробираясь из мест зимовки (из Краснодарского края) в места проведения работ Вологодских экспедиций в Коми АССР, где он работал в предыдущие годы, во время пересадки в Коноше на поезд, следующий на Воркуту, узнает, что в районе проводятся такие же работы. Степан решил прервать свою поездку, и со станции направился на поиски штаба экспедиции. Найдя его, предложил свои услуги в качестве рабочего. Так как на полевых работах потребность в рабочих была всегда, он был оформлен на работу, получил минимум таборного имущества и приступил к исполнению возложенных на него обязанностей по расчистке просек, визиров и постановке лесохозяйственных знаков.
Ему было поручена самая ответственная работа по организации территории зеленой зоны поселка Коноша. Вся выполненная работа была на виду у жителей поселка. Не обладая могучим здоровьем, невысокого роста, он был крайне выносливым. Он не признавал и минимальных прелестей полевой жизни. Никогда не ночевал в палатке и не брал с собой спального мешка. Ночлег устраивал там, где его заставала ночь, устроившись под кронами елей и разведя костер. Работая один, он всегда делал за двоих. Свой первый сезон в экспедиции он завершил глубокой осенью, когда все работы были окончены. Прилично одевшись на заработанные деньги, Степан отравился на отдых, как он говорил в теплые края.
Проработав один сезон, он стал регулярно приезжать и в последующие годы. Заблаговременно подав весточку о своем намерении приехать и поработать, он узнавал, где будет лесоустройство, и в середине мая приезжал и оформлялся на работу. Получив инструмент, задание на работу самостоятельно выезжал в район работ и проводил подготовку территории. Степан уезжал с полевых работ, только когда все просеки, визиры прочищены, а столбы поставлены. Даже если работать приходилось глубокой осенью, а нередко после образования устойчивого снегового покрова.
Коротая длинные осенние ночи у костра, он сочинял «важные» письма, которые при выходе к месту базирования отправлял в различные государственные инстанции. О том, что в стране не все ладно, и что лес растет не совсем правильно, а доходы от его использования не доходят до государственной казны, и что народ работает плохо, ворует и пьянствует, и что надо что-то срочно делать. Отправленные письма возвращались из высоких инстанций в областной центр, а от туда в экспедицию, и руководство экспедиции поручало Валентину Павловичу давать товарищу Полянскому обстоятельные оффициальные ответы. Но вероятно, после этих писем в стране началась перестройка.
Задержавшись всего лишь на одно лето, он проработал еще шесть полевых сезонов и завершил их 1992 году. О своей жизни он не рассказывал, даже откуда родом и как попал в эту жизненную ситуацию. Кто он был, этот Степан Полянский - осталась тайной. Последующая судьба его неизвестна, но в окружении Ельцина замечен не был. А его столбики и просеки служат людям и поныне.

Брючный ремень Василия Добрецова
У Александра Васильевича Наборщикова, таксатора, начальника партии за 30 лет его лесоустроительной службы тоже рабочих было, наверно, батальон. Он вспоминает: «…За время работы инженером-таксатором рабочих у меня перебывало достаточно много, некоторые до сей поры помнятся. Иные работали со мной почти каждый сезон, составляя как бы костяк группы. Учить их уже не надо, имеют солидный опыт, можно смело им доверять. Тем доверием они, кстати говоря, дорожили и при случае козыряли им среди других «бичей». Какие ни какие, но ведь в сущности, как потом оказывалось, неплохие люди. Просто по ряду причин не смогли противостоять жизненным передрягам, ну а основная причина «зеленый змий».
Вот солнышко начинает пригревать, снежок уже почти стаял и «бичи», как первые грачи начинают слетаться к конторе. Шум, гам, те, кто уже работал раньше в экспедиции, тащат с собой разных приятелей, просят своего «шефа» - инженера взять их к себе на полевой сезон. А вот уже вроде договорились, приписаны уже к таксатору и в лесоустроительную партию, написано заявление о приеме на работу, взята бумажка на медкомиссию (по которой вместо конкретного человека может ее и другой за него пройти). Ну и все, где-то уже «грачи» борматуху или одеколончик на лужайке попивают, сколотившись в кучки по «интересам».
Ну, вот уже и выезд! Приходит такой бич со своим имуществом (обычно в виде маленького сверточка с запасным исподним) к инженеру, как к отцу родному, который его оденет, обует, денежек подкинет, правда только под запись и в крайне малом количестве, потому, что вроде и хороший человек, но все равно пропьет.
Много лет (где-то около восьми) работал со мной Василий Николаевич Добрецов. Худощавый, подвижный, лет сорока мужчина, достаточно смышленый. Разбирался хорошо в лесной обстановке. Обычно рабочие работали парами, что и предусматривается техникой безопасности при работе в лесу, где необходима особая осторожность и аккуратность; ведь все может случиться при работе, особенно на удаленных участках. Но вот Вася Добрецов никак с этим не мог мириться. Поставишь его в паре с кем-нибудь, и все равно через неделю он один работает, прочищает, прорубает просеки и визиры, ставит столбы, только промеры делает с кем-нибудь. Ну, соответственно и напарнику его приходится работать одному, что становится для инженера вдвойне проблемно. Потому-то и пришлось Василия взять к себе «адъютантом». Сам я, работая в те далекие годы инженером, так же предпочитал таксировать вдвоем с лаечкой. Следует заметить, что у многих инженеров были хорошие, как правило, чистокровные, «рабочие» лайки, обычно имеющие родословную.
Никто не мешает, под ногами не «путается» особенно осенью, когда можно ходить по лесу с ружьем, когда каждый день можно добыть дичи, а в те годы ее было, почему-то много.
Так вот о Василии Добрецове. Он считался старожилом, работал еще с моим тестем Шандро Яковом Семеновичем, где-то в 60-х годах. Поскольку работал он в одиночку, то зверье всякое отпугивал шумом своего брючного ремня. Этот ремень был самодельным, сделан был из транспортерной ленты шириной сантиметров пять. К нему крепились: котелки небольшой и побольше, кружка; они при ходьбе брякали. В отдельных мешочках, которые крепились к этому поясу, было все, что обычно носят в рюкзаке в лесу (продукты на день-два, спички, компас, брусок для точки топора, ну и масса других вещей). Отдельно о топоре. Однажды наблюдал, как Вася с большим удовольствием изготовлял новое топорище из высушенной предварительно березовой болванки. Обстрогал ее ножом по удобной для себя форме, затем отшлифовал кусочками стекла. После этого смазывал его маргарином и коптил над костром. После такой «технологии» получалось идеальное топорище, коричневого цвета, не впитывающего влагу, ну и соответственно топор на нем сидел прочно. Сам топор был наточен до такого состояния, что как говорится, им впору можно было бриться.

Топор это главный инструмент в лесу, а таким топором легко работать, что Добрецов и демонстрировал. Бывало на пересечении просек, как обычно, устраивался небольшой перекур и вот за эти 15-20 минут Вася менял старый квартальный столб на новый. Как работал он при этом, одно загляденье. Мало кто мог так работать, ловко, аккуратно, рационально и быстро. Ни одного лишнего движения.
Многие рабочие вспоминаются, как хорошие и достаточно порядочные люди, особенно когда они в лесу, не вороватые, что поручишь по работе, то можно и проверять, обязательно все сделают как надо».
Сейчас все это сообщество лесоустроительных рабочих куда-то исчезло. Исчезает вслед за ними и квартально-визирная сеть лесничеств. Просеки уже двадцать лет никто не чистит, столбов не меняет. Они бы и старые стояли, но то техника колесом зацепит, то кто-нибудь лихим плечом пихнет, а восстановить, поправить этот нехитрый опознавательный знак – никто не удосужится. Через несколько лет и следа не найдешь, где пересекались квартальные просеки. Да и сами просеки после вырубок или ветровалов, гарей зарастают бесследно. В старых древостоях еще можно найти их просветы, хоть и зарастающие подлеском и подростом, а как на разреженное место просека входит – так и пропала.
Хуже всех без квартально-визирной сети лесозаготовителям и работникам лесничеств. Первые не могут как следует «привязать» делянки для производства лесозаготовки и постоянно допускают «завизирные», то есть незаконные, рубки. Вторые не могут проверить правильность отвода лесосек и их освоение. Этим пользуются недобросовестные лесорубы. Раз границы лесосек нечеткие, руби, пока не упрешься в болото. Пойди, доказывай потом, что какие-то заплывшие смолой три затески и есть квартальная просека.
Расчет на то, что арендаторы восстановят все просеки и столбы, оказался не состоятелен. Нет правового механизма, принудить их к этому. Как не было его и раньше, когда эта обязанность лежала вроде бы как на лесничествах и лесхозах.
А ведь не велики затраты на поддержание квартально-визирной сети. Экспедиция в те годы тратила на просеки и столбы около четверти своего бюджета. Это примерно 200 тысяч тех бюджетных рублей или 20 миллионов нынешних. Куда они исчезли, где их насобирать сейчас? Работать совсем без просек и столбов, как в Скандинавии и Финляндии? Так у них дорожная сеть гуще, чем у нас исчезающая квартальная. Как же ориентироваться в бескрайних массивах молодых лесов, сформировавшихся на концентрированных вырубках последних 4-5 десятилетий? Большая проблема, однако.